Долею уфа китай познакомиться купить



Во всяком случае, это падение цен на хлопок не есть явление анормальное: в 1860 году цены его были следующие: американского — 8 р., бухарского — 5 р., и дела все же делались. Но до сих пор все в неизвестности; красный товар, т. е. ситцы и другие бумажные изделия, продаются, но весьма туго, и приблизительно все цены на бумажные товары упали на 20 и 30 процентов.

По мнению других, главная причина затишья ярмарки — всеобщее безденежье: никем еще не предъявлено значительных наличных сумм на покупку товара; все в кредит и в кредит, кроме железа, о котором будем говорить отдельно. Но, кажется нам, в этом отношении год нынешней ярмарки мало отличается безденежьем от прошлого, хотя, впрочем, говорят, что в 1866 году были отдельные покупки на наличные деньги весьма значительные, например, закупка всей партии марены у азиатцев купцом Малютиным, до 300 т. пудов, по 5½ р. за пуд. Зато в нынешнем году она возвысилась в цене до 7½ р. Во всяком случае, безденежью и его неудобствам немало способствует чересчур осторожное и недоверчивое дисконтирование банком ярмарочным купцам, не превышающее 3 милл. р. на рынке, где обороты простираются до 150 м. рублей,

Наконец, мы слышали здесь и о том, что появление материалов к разработке нового тарифа г. Колесова, как раз перед ярмаркою, произвело панический страх в здешнем мире торговцев и промышленников и парализировало во многих ту предприимчивость и смелую решительность, без которых деятельный торг на ярмарке немыслим. Нет сомнения, что все эти причины в совокупности значительною долею влияли и влияют на общее настроение ярмарки, а им в помощь оказывают свое действие разные другие особенности, перечисление коих весьма затруднительно; так, например, в нынешнюю ярмарку более, чем в предыдущую, как последствие безденежья, заметно стало большее требование на золото и серебро, в особенности между азиатцами: прежде, бывало, персияне забирали, например, известную партию железа, взамен монеты, теперь они отказываются от железа и накупают, где только могут, золото. Вообще, говорили нам, нынешним характером всей ярмарки, натянутостью отношений между покупателями и продавцами, безденежьем, ярмарка напоминает злополучные годы 1853 и 1854, когда товар продавали почти насильно за какую-либо цену. Не верится, но оно так: товары продаются не только на 12 месяцев, но, чего давно не бывало, на 18 и даже на 24 месяца. Различие с теми годами лишь в том, что на нынешнюю ярмарку привезено менее товару, чем тогда.

Гуляя по ярмарке, мы заходили не раз в овощные и бакалейные лавки, которые занимают целые ряды; нас интересовало знать, не отражается ли и в них всеобщее затишье. Из расспросов мы узнали, что хотя покупателей меньше в нынешнюю ярмарку, но все же дела их идут весьма удовлетворительно; обыкновенно, в лавках лучших из торговцев, напр., Одинцова и Вьюшина из Петербурга, Власова и Сорокина из Москвы и т. д. Прежде к 1-му сентября в этих лавках не оставалось ничего; все бывало продано; в нынешнем году остатки предвидятся. По свойству товаров, у них продаваемых, безусловно необходимых, понятно, что и дела у этих торговцев должны идти лучше, чем в других рядах. В этих лавках, должно сказать без преувеличения, половина России и часть Азии снабжается на целый год бакалейным и овощным товарами и иностранными винами хорошего качества, напр. у Одинцова. Мы присутствовали при закупке армянским купцом товару для Баку ; требования были весьма прихотливы, начиная от трюфелей до риса, от хереса в 50 коп. до шампанского и мадеры в 4 руб., всего на сумму до 6.000 р. В этих рядах закупают товары торговцы из Сибири, из бухарцев, из Персии, с Кавказа и, затем, из приволжских и некоторых внутренних губерний России. В требованиях вина особенно заметно уменьшение.

Но о вине надо толковать в так называемых напиточных рядах. Здесь винная торговля является во всем своем блеске; здесь оборот винами представляют сотни тысяч и доходят до миллиона в руках таких торговцев, как знаменитый Соболев из Ярославля или Зызыкин из Кашина. И тот, и другой фабрикуют в значительных размерах иностранные вина разных названий, сортов и качеств, настаивая простое кизлярское вино разными примесями, вроде кишмиша, чернослива и т. п., но и тот, и другой заверяют торжественно всякого, что эти вина иностранного привоза и даже заграничной закупорки. Зызыкинское и соболевское вина расходятся в громадном количестве; нет деревни, городка или села, где бы не подавались на стол, у кого в будни, у кого в праздник, эти дешевые хереса и мадеры в 30 и 25 коп. Стоит только зайти в погреба этих торговцев на ярмарке, чтобы убедиться в громадности их оборотов; погреба эти — целый квартал, где можно заблудиться и придти в изнеможение от пересчитывания сортов продаваемых ими вин. Определить же количество продаваемого ими вина невозможно, так как никакие силы не могут понудить этих хозяев сказать что-либо ясное или точное относительно их торговли. Из кавказских вин нынешнего привоза несравненно хуже прошлогодних белое; красное лучше: привезено их меньше, и цены, сравнительно с прошлым годом, почти на рубль дешевле на ведро.

Флаг спущен, молебен отслужен. Дождь и грязь приветствовали это событие как будто для того, чтобы вместе с купечеством поплакать над печальными результатами нынешней ярмарки. Как нарочно, ко всем обстоятельствам, имевшим влияние на омрачение ярмарочного горизонта, весьма недавно присоединилось еще одно: весть, с неимоверною быстротою облетевшая всю ярмарку, о несостоятельности весьма почтенного дома братьев Вор… в Москве, доходящей, как говорят, свыше 2½ миллионов рублей. Дела с хлопком, так трагически разыгрывающиеся теперь здесь, послужили к падению этого дома и, разумеется, еще более повлияли на тяжелую развязку ярмарочного бумажного дела. Значительная часть бухарского и персидского хлопка отправлена отсюда в Москву, а другая часть начинает продаваться или, вернее, покупаться, ибо продавцы решительно бессильны и безмолвны, по 8 и 8¼ рублей. И то, фабриканты покупают его очень осторожно в незначительных партиях, предвидя дальнейшие понижения цен и приберегая капиталы к тому времени, когда в октябре будет известно об урожае американского хлопка.

Как мы сказали, есть причины весьма глубокие и весьма сложные, влияющие на тот или другой исход ярмарки, но есть и причины до наивности простые: так, без всякого сомнения, одна из главных причин плохой развязки нынешней ярмарки есть слишком значительный привоз товаров, по крайней мере многих из них, и именно тех, на которые в прошлом году цены были хорошие и спросы значительные; по мануфактурным товарам это заметно в особенности: известные сорты бумажного или льняного товара в прошлом году были отлично проданы, и вот фабриканты явились на нынешнюю ярмарку с двойным количеством этих товаров, а как только двойное количество их было констатировано, так тотчас же цены на них упали значительно, и фабриканты продают в убыток тот именно товар, которого навезли всего более и рассчитывали продать всего лучше. Фабриканты, сколько кажется, недостаточно принимают в соображение то, что торговцам хорошо известно, что круг, в котором двигаются потребности на товары, расширяется весьма мало, а в нем изменяются только потребности на известные виды товара, и что, следовательно, гораздо вероятнее тот товар продается лучше, на который в прошлую ярмарку спрос был незначителен.

Объехавши в 1861—62 годах всю Северную Персию и испытав на себе многие лишения и невзгоды, я с самым спокойным духом смотрел на предстоявшую мне поездку в Туркестанский край. Эта поездка казалась мне даже до известной степени комфортабельною, потому что не предвиделось тысячеверстных переездов верхом на лошади, — тогда уже газеты прокричали об открытии почтового сообщения самого Ташкента с Оренбургом . А сиденье в экипаже — даже в почтовой телеге — умеет оценить только тот, кто от зари до зари, не выправляя ног, трясся на поганом азиатском седле изо дня в день в течение целого года. Конечно, караванное странствование на верблюде завлекательнее тем, что дает более пищи для наблюдения; однако, если бы Пальгреву или Вамбери предложили выбор между верблюдом и почтовой тройкой, то едва ли бы они долго задумывались в отдаче предпочтения последней, хотя также далеко не комфортабельной езде. <…>

В Оренбург я приехал 20 февраля и должен был там прожить два-три дня, для получения подорожной до Ташкента и починки возка. Заходя по делам в разные штабы и канцелярии и обедая у оренбургского Дюсо — Антона Каретникова — я приобрел много случайных знакомых. Их прежде всего обуяла зависть, что я еду без них в этот обетованный край повышений и отличий, а потом, в успокоение себя, они стали описывать мне самыми черными красками те лишения и опасности, какие ждут меня в дороге. Кто ссылался на собственный опыт, а кто — на показания своих братьев, племянников, сыновей и другой родни.

— Не завидуем, не завидуем вам, — говорили одни, как будто угадывая мое подозрение, которого в то время, впрочем, во мне вовсе еще не зарождалось, — что едете в степь, натерпитесь и муки, и горя. Станции плохо устроены, лошади заморены постоянными курьерами, а верблюды передохли от мороза, — такая уж нынче зима. Вот сын мне писал, — только что на днях получил письмо, — просто беда! На одной станции ему довелось прожить в юрте целую неделю одному-одинешеньку. Мороз сорок градусов, ямщики разбежались, — что им за дело, киргизятине этой? у сына ни дров, ни еды; чуть не умер. На седьмой день, как потеплело, так они уж и вернулись из аула на станцию. Ну, что тут поделаешь с ними? жаловался коменданту потом — обещали взыскать — да сыну-то легче ли от этого, спрашиваю?

— Это так, это бывает, — подтверждали другие, — и особенно затруднительно насчет продовольствия. У вас, положим, есть и чай, и сахар, тепленького хочется, а тут ни уголька, ни лучины, да, пожалуй, и спичек-то на другой станции не найдете. На сухоядении-то далеко не отъедешь. Напичкаешься колбасами да сыром, пить захочется: жара, а воды ни капли на сто верст кругом — ведь вот что значит степь! Положим, теперь снегом можно жажду утолить; да ведь от этого и жаба, и грипп, и всякая другая гадость может пристать, и не развяжешься потом. Есть ли у вас самовар или чайник медный? советовал бы завести, да тоже всенепременно нужно иметь при себе запас — хоть небольшой, от форта до форта — углей и лучины.

— Вы запаситесь-ка бульоном, у Скворцова есть. Да заморозьте несколько сот пельменей, это, я вам скажу, драгоценная вещь, — говорил новый советник. — Благодарить меня будете, право. Щи замороженные тоже недурно. Дров не надо, а возьмите спирту, на спирту лучше. Верьте мне, — по опыту говорю: я степь всю знаю, всю ее исходил, на Усть-Урте самом был, Асмантай-Матай знаю, чего ни натерпелся! Да что говорить, — сами увидите, вспомните тогда меня.

Такие или почти такие предостережения меня не очень беспокоили потому, во-первых, что мне приводилось выслушивать подобные же советы перед поездкою за Кавказ и в Персию, и они большею частью оказывались на деле преувеличенными, а во-вторых, сбираясь ехать в Туркестанский край, я готовился ко всему; и на другой день я еще с большим хладнокровием выслушивал новые ужасы от новых лиц. Меня заверили, например, что неудивительно, если мой казанский возок не выдержит и двух-трех степных переездов, потому что «узкоглазые азиаты» не умеют обходиться с экипажами, что лошади впрягаются невыезженные, все разнесут вдребезги, а починять в степи некому, да ничего и не найдешь на станции: ни веревки, ни гвоздя, ни куска дерева, ни топора, ни пилы. Это последнее обстоятельство я принял к сведению и поторопился завести себе гвозди, веревки, пилу, топор, молоток, долото, бурав, терпуг и пр. Да, кстати, запасся и всякою съедобною штукою — одного белого хлеба я купил на четыре рубля, на том основании, что один из знакомых весьма энергически доказывал, что «эти скоты киргизы и хлеба-то во всю жизнь в глаза не видали да и понятия о нем не имеют; а в фортах, кроме солдатских сухарей, ничего и спрашивать не моги — напрасно будет».

Словом, я выезжал из Оренбурга в возке, нагруженном всякою всячиною, как мелочная лавочка: тут были и аптека, и книги, и писчие принадлежности, чай и сахар, всякое копченое, соленое, печеное и вареное. Был и погребец, и чайник медный, и таган железный. Не забыты и дрова, и угли. Было все, чего не доставало Робинзону на необитаемом острове. Знакомые не могли нарадоваться моему послушанию, только один остался недоволен — это был господин, советовавший обзавестись казацкою плетью, затем, дескать, что «кулаки мои устанут ходить по широким скулам, а нагайки куда как вся эта степная шушера боится!»

Первая встреча с киргизами, которых покровительствующий Оренбург величает киргизятиной, узкоглазыми, степной шушерой и т. п., произошла в Орске на степной станции. Здесь две станции — одна трактовая в Уральское войско и в прочие стороны, а другая — в степь. При последней находится особый чиновник, выдающий едущему в степь офицерству свидетельства о дне проезда на тот конец, что с этого дня каждому воинскому чину идет особое степное продовольствие сверх жалованья. Мне такого свидетельства не полагалось, но обязательный степной пристав все-таки зашел на станцию, узнав о проезжающем, и я, пользуясь его словоохотливостью, стал проверять рассказы оренбуржцев о трудности предстоящего мне странствования. Показания его во многом расходились, — он не имел такого зловещего взгляда на нацию, с которою «возится уже третий десяток»; напротив, мне показалось, что он отчасти, пожалуй, даже пристрастен к киргизам. В его глазах, это народ до геройства честный, самолюбивый, ребячески наивный и забитый вследствие постоянных смут в степи, когда доставалось и правому, и виноватому и от русских, и от бунтовщиков, как всегда и везде бывает. Он даже снисходительно отнесся к их неопрятности и нечистоплотности.

Минут 10 я действительно всеми силами пытался сочинить стихотворную миниатюру, но обделил меня Бог этим талантом и тут уже ничего не поделаешь. Врачи бессильны, что называется. А вот знакомство с Александром Ивановичем происходило именно на поэтической ветке сайта ЛЛБ. Наш сегодняшний именинник был столь активен и производителен на ниве поэзии, что вскоре впору было выпускать сборник стихов - авторских и «кавер-версий» известных поэтических произведений. Псевдоним sato стал прочно ассоциироваться с бильярдными рифмами. Кроме того, Александр Иванович прославился, как истый правдоруб, борец за справедливость и права женщин в бильярде. Долгое время Александр Иванович входил в оппозицию к «существующему режиму» в Федерации бильярдного спорта. Правда, выражалось это в основном в письменных экзерсисах на страницах нашего сайта.

Но Александр Иванович показал себя не только человеком слова, но и дела. В прошлом году он принял для себя решение проявить свои организаторские, тренерские (кто не знает о тренерских достижениях именинника, рекомендую пересмотреть 9-й выпуск программы «Абрикос») и прочие таланты на благо питерского бильярда и занял пост исполнительного директора ФБС СПб. Времени, чтобы делать какие-то выводы, прошло слишком мало, но ясно одно: за дело взялся человек реально заинтересованный в развитии питерского бильярда, хорошо знающий и любящий спорт во всех его проявлениях. Кое-какие результаты уже заметны. Ясной и прозрачной стала система отбора игроков на всероссийские соревнования. Больше внимания уделяется юным игрокам, разрабатывается программа проведения тренировочных сборов, ведется работа над методологией тренировочного процесса. Александр Иванович поставил перед собой сверхзадачу — сделать из бильярда полноценный спорт. Хотя бы в рамках одной отдельно взятой федерации.

От имени всей Лиги хочу пожелать ему успехов на этом благородном поприще. А чтобы дело спорилось, пожелаю также поменьше бюрократических препятствий, взаимопонимания с коллегами и, конечно, крепкого здоровья! С Днем рождения, Александр Иванович!

Про льва любой немало знает:
Тот зверь всегда пожрать мечтает,
В кустах ягненка поджидает,
Чуть что - рычать на всех готов.
Наш Лев не скажет слов обидных,
Не бросится на беззащитных,
Тем более из-за кустов.
Наоборот - всегда, чем может,
Он обездоленным поможет.
Ободрить словом может тоже,
Хоть не поет, как соловей.
А коль деньгами разживется,
Поможет он не чем придется,
А львиной долею своей.
Вообще покой ему не дорог.
Расплаты будет час не долог,
Коль повстречается подонок
Или какой-нибудь злодей.
Наш Лев не знает к ним участья
И мигом разорвет на части,
Как настоящий царь зверей!

Спасибо всем за дружеский посЫл,
и за оценку "НАНО" достижений. ))))
Я просто тот, кто будет, есть и был,
" заклятым другом" "компетентных" мнений,
пустых амбиций, Л-И-Ц-Е-М-Е-Р-И-Я
и НЕ(еxcuse)П-Р-О-Ф-Е-С-С-И-О-Н-А-Л-И-З-М-А.

Друзья мои, спасибо огромное за поздравления. Кто бы мы ни были в этой жизни и как бы не относились друг к другу, провидение распорядилось так, что этот ломтик временнОго пирога мы пережевываем вместе, да еще и под одним соусом любви к бильярду. Так давайте не портить друг другу аппетита. )))))) Тост, мля..... ))))

З.Ы. Вадим, тебе отдельное спасибо за статью, но извини за капельку...... в этой бочке меда )))) Я без этого не могу. Ну, ты знаешь...))))
Никогда не собирался делать из бильярда "полноценный спорт"(с) просто в силу того, что он таким является и без меня )))) Думаю нужно просто изменить к нему отношение с акцентом в сторону профессионализма на всех уровнях, начиная от руководства ФБСР и заканчивая малышами, которые придут в бильярдные клубы завтра. Как-то так..... ))))))

с днём рождения поздравляю!
8 шариков желаю !...
и наверно ещё я..
пожелаю их с кия! )
ну конечно в пирамиду
чтобы было не в обиду
ну и в старую москву
чтоб совсем по вышаку )

Во всяком случае, это падение цен на хлопок не есть явление анормальное: в 1860 году цены его были следующие: американского — 8 р., бухарского — 5 р., и дела все же делались. Но до сих пор все в неизвестности; красный товар, т. е. ситцы и другие бумажные изделия, продаются, но весьма туго, и приблизительно все цены на бумажные товары упали на 20 и 30 процентов.

По мнению других, главная причина затишья ярмарки — всеобщее безденежье: никем еще не предъявлено значительных наличных сумм на покупку товара; все в кредит и в кредит, кроме железа, о котором будем говорить отдельно. Но, кажется нам, в этом отношении год нынешней ярмарки мало отличается безденежьем от прошлого, хотя, впрочем, говорят, что в 1866 году были отдельные покупки на наличные деньги весьма значительные, например, закупка всей партии марены у азиатцев купцом Малютиным, до 300 т. пудов, по 5½ р. за пуд. Зато в нынешнем году она возвысилась в цене до 7½ р. Во всяком случае, безденежью и его неудобствам немало способствует чересчур осторожное и недоверчивое дисконтирование банком ярмарочным купцам, не превышающее 3 милл. р. на рынке, где обороты простираются до 150 м. рублей,

Наконец, мы слышали здесь и о том, что появление материалов к разработке нового тарифа г. Колесова, как раз перед ярмаркою, произвело панический страх в здешнем мире торговцев и промышленников и парализировало во многих ту предприимчивость и смелую решительность, без которых деятельный торг на ярмарке немыслим. Нет сомнения, что все эти причины в совокупности значительною долею влияли и влияют на общее настроение ярмарки, а им в помощь оказывают свое действие разные другие особенности, перечисление коих весьма затруднительно; так, например, в нынешнюю ярмарку более, чем в предыдущую, как последствие безденежья, заметно стало большее требование на золото и серебро, в особенности между азиатцами: прежде, бывало, персияне забирали, например, известную партию железа, взамен монеты, теперь они отказываются от железа и накупают, где только могут, золото. Вообще, говорили нам, нынешним характером всей ярмарки, натянутостью отношений между покупателями и продавцами, безденежьем, ярмарка напоминает злополучные годы 1853 и 1854, когда товар продавали почти насильно за какую-либо цену. Не верится, но оно так: товары продаются не только на 12 месяцев, но, чего давно не бывало, на 18 и даже на 24 месяца. Различие с теми годами лишь в том, что на нынешнюю ярмарку привезено менее товару, чем тогда.

Гуляя по ярмарке, мы заходили не раз в овощные и бакалейные лавки, которые занимают целые ряды; нас интересовало знать, не отражается ли и в них всеобщее затишье. Из расспросов мы узнали, что хотя покупателей меньше в нынешнюю ярмарку, но все же дела их идут весьма удовлетворительно; обыкновенно, в лавках лучших из торговцев, напр., Одинцова и Вьюшина из Петербурга, Власова и Сорокина из Москвы и т. д. Прежде к 1-му сентября в этих лавках не оставалось ничего; все бывало продано; в нынешнем году остатки предвидятся. По свойству товаров, у них продаваемых, безусловно необходимых, понятно, что и дела у этих торговцев должны идти лучше, чем в других рядах. В этих лавках, должно сказать без преувеличения, половина России и часть Азии снабжается на целый год бакалейным и овощным товарами и иностранными винами хорошего качества, напр. у Одинцова. Мы присутствовали при закупке армянским купцом товару для Баку ; требования были весьма прихотливы, начиная от трюфелей до риса, от хереса в 50 коп. до шампанского и мадеры в 4 руб., всего на сумму до 6.000 р. В этих рядах закупают товары торговцы из Сибири, из бухарцев, из Персии, с Кавказа и, затем, из приволжских и некоторых внутренних губерний России. В требованиях вина особенно заметно уменьшение.

Но о вине надо толковать в так называемых напиточных рядах. Здесь винная торговля является во всем своем блеске; здесь оборот винами представляют сотни тысяч и доходят до миллиона в руках таких торговцев, как знаменитый Соболев из Ярославля или Зызыкин из Кашина. И тот, и другой фабрикуют в значительных размерах иностранные вина разных названий, сортов и качеств, настаивая простое кизлярское вино разными примесями, вроде кишмиша, чернослива и т. п., но и тот, и другой заверяют торжественно всякого, что эти вина иностранного привоза и даже заграничной закупорки. Зызыкинское и соболевское вина расходятся в громадном количестве; нет деревни, городка или села, где бы не подавались на стол, у кого в будни, у кого в праздник, эти дешевые хереса и мадеры в 30 и 25 коп. Стоит только зайти в погреба этих торговцев на ярмарке, чтобы убедиться в громадности их оборотов; погреба эти — целый квартал, где можно заблудиться и придти в изнеможение от пересчитывания сортов продаваемых ими вин. Определить же количество продаваемого ими вина невозможно, так как никакие силы не могут понудить этих хозяев сказать что-либо ясное или точное относительно их торговли. Из кавказских вин нынешнего привоза несравненно хуже прошлогодних белое; красное лучше: привезено их меньше, и цены, сравнительно с прошлым годом, почти на рубль дешевле на ведро.

Флаг спущен, молебен отслужен. Дождь и грязь приветствовали это событие как будто для того, чтобы вместе с купечеством поплакать над печальными результатами нынешней ярмарки. Как нарочно, ко всем обстоятельствам, имевшим влияние на омрачение ярмарочного горизонта, весьма недавно присоединилось еще одно: весть, с неимоверною быстротою облетевшая всю ярмарку, о несостоятельности весьма почтенного дома братьев Вор… в Москве, доходящей, как говорят, свыше 2½ миллионов рублей. Дела с хлопком, так трагически разыгрывающиеся теперь здесь, послужили к падению этого дома и, разумеется, еще более повлияли на тяжелую развязку ярмарочного бумажного дела. Значительная часть бухарского и персидского хлопка отправлена отсюда в Москву, а другая часть начинает продаваться или, вернее, покупаться, ибо продавцы решительно бессильны и безмолвны, по 8 и 8¼ рублей. И то, фабриканты покупают его очень осторожно в незначительных партиях, предвидя дальнейшие понижения цен и приберегая капиталы к тому времени, когда в октябре будет известно об урожае американского хлопка.

Как мы сказали, есть причины весьма глубокие и весьма сложные, влияющие на тот или другой исход ярмарки, но есть и причины до наивности простые: так, без всякого сомнения, одна из главных причин плохой развязки нынешней ярмарки есть слишком значительный привоз товаров, по крайней мере многих из них, и именно тех, на которые в прошлом году цены были хорошие и спросы значительные; по мануфактурным товарам это заметно в особенности: известные сорты бумажного или льняного товара в прошлом году были отлично проданы, и вот фабриканты явились на нынешнюю ярмарку с двойным количеством этих товаров, а как только двойное количество их было констатировано, так тотчас же цены на них упали значительно, и фабриканты продают в убыток тот именно товар, которого навезли всего более и рассчитывали продать всего лучше. Фабриканты, сколько кажется, недостаточно принимают в соображение то, что торговцам хорошо известно, что круг, в котором двигаются потребности на товары, расширяется весьма мало, а в нем изменяются только потребности на известные виды товара, и что, следовательно, гораздо вероятнее тот товар продается лучше, на который в прошлую ярмарку спрос был незначителен.

Во всяком случае, это падение цен на хлопок не есть явление анормальное: в 1860 году цены его были следующие: американского — 8 р., бухарского — 5 р., и дела все же делались. Но до сих пор все в неизвестности; красный товар, т. е. ситцы и другие бумажные изделия, продаются, но весьма туго, и приблизительно все цены на бумажные товары упали на 20 и 30 процентов.

По мнению других, главная причина затишья ярмарки — всеобщее безденежье: никем еще не предъявлено значительных наличных сумм на покупку товара; все в кредит и в кредит, кроме железа, о котором будем говорить отдельно. Но, кажется нам, в этом отношении год нынешней ярмарки мало отличается безденежьем от прошлого, хотя, впрочем, говорят, что в 1866 году были отдельные покупки на наличные деньги весьма значительные, например, закупка всей партии марены у азиатцев купцом Малютиным, до 300 т. пудов, по 5½ р. за пуд. Зато в нынешнем году она возвысилась в цене до 7½ р. Во всяком случае, безденежью и его неудобствам немало способствует чересчур осторожное и недоверчивое дисконтирование банком ярмарочным купцам, не превышающее 3 милл. р. на рынке, где обороты простираются до 150 м. рублей,

Наконец, мы слышали здесь и о том, что появление материалов к разработке нового тарифа г. Колесова, как раз перед ярмаркою, произвело панический страх в здешнем мире торговцев и промышленников и парализировало во многих ту предприимчивость и смелую решительность, без которых деятельный торг на ярмарке немыслим. Нет сомнения, что все эти причины в совокупности значительною долею влияли и влияют на общее настроение ярмарки, а им в помощь оказывают свое действие разные другие особенности, перечисление коих весьма затруднительно; так, например, в нынешнюю ярмарку более, чем в предыдущую, как последствие безденежья, заметно стало большее требование на золото и серебро, в особенности между азиатцами: прежде, бывало, персияне забирали, например, известную партию железа, взамен монеты, теперь они отказываются от железа и накупают, где только могут, золото. Вообще, говорили нам, нынешним характером всей ярмарки, натянутостью отношений между покупателями и продавцами, безденежьем, ярмарка напоминает злополучные годы 1853 и 1854, когда товар продавали почти насильно за какую-либо цену. Не верится, но оно так: товары продаются не только на 12 месяцев, но, чего давно не бывало, на 18 и даже на 24 месяца. Различие с теми годами лишь в том, что на нынешнюю ярмарку привезено менее товару, чем тогда.

Гуляя по ярмарке, мы заходили не раз в овощные и бакалейные лавки, которые занимают целые ряды; нас интересовало знать, не отражается ли и в них всеобщее затишье. Из расспросов мы узнали, что хотя покупателей меньше в нынешнюю ярмарку, но все же дела их идут весьма удовлетворительно; обыкновенно, в лавках лучших из торговцев, напр., Одинцова и Вьюшина из Петербурга, Власова и Сорокина из Москвы и т. д. Прежде к 1-му сентября в этих лавках не оставалось ничего; все бывало продано; в нынешнем году остатки предвидятся. По свойству товаров, у них продаваемых, безусловно необходимых, понятно, что и дела у этих торговцев должны идти лучше, чем в других рядах. В этих лавках, должно сказать без преувеличения, половина России и часть Азии снабжается на целый год бакалейным и овощным товарами и иностранными винами хорошего качества, напр. у Одинцова. Мы присутствовали при закупке армянским купцом товару для Баку ; требования были весьма прихотливы, начиная от трюфелей до риса, от хереса в 50 коп. до шампанского и мадеры в 4 руб., всего на сумму до 6.000 р. В этих рядах закупают товары торговцы из Сибири, из бухарцев, из Персии, с Кавказа и, затем, из приволжских и некоторых внутренних губерний России. В требованиях вина особенно заметно уменьшение.

Но о вине надо толковать в так называемых напиточных рядах. Здесь винная торговля является во всем своем блеске; здесь оборот винами представляют сотни тысяч и доходят до миллиона в руках таких торговцев, как знаменитый Соболев из Ярославля или Зызыкин из Кашина. И тот, и другой фабрикуют в значительных размерах иностранные вина разных названий, сортов и качеств, настаивая простое кизлярское вино разными примесями, вроде кишмиша, чернослива и т. п., но и тот, и другой заверяют торжественно всякого, что эти вина иностранного привоза и даже заграничной закупорки. Зызыкинское и соболевское вина расходятся в громадном количестве; нет деревни, городка или села, где бы не подавались на стол, у кого в будни, у кого в праздник, эти дешевые хереса и мадеры в 30 и 25 коп. Стоит только зайти в погреба этих торговцев на ярмарке, чтобы убедиться в громадности их оборотов; погреба эти — целый квартал, где можно заблудиться и придти в изнеможение от пересчитывания сортов продаваемых ими вин. Определить же количество продаваемого ими вина невозможно, так как никакие силы не могут понудить этих хозяев сказать что-либо ясное или точное относительно их торговли. Из кавказских вин нынешнего привоза несравненно хуже прошлогодних белое; красное лучше: привезено их меньше, и цены, сравнительно с прошлым годом, почти на рубль дешевле на ведро.

Флаг спущен, молебен отслужен. Дождь и грязь приветствовали это событие как будто для того, чтобы вместе с купечеством поплакать над печальными результатами нынешней ярмарки. Как нарочно, ко всем обстоятельствам, имевшим влияние на омрачение ярмарочного горизонта, весьма недавно присоединилось еще одно: весть, с неимоверною быстротою облетевшая всю ярмарку, о несостоятельности весьма почтенного дома братьев Вор… в Москве, доходящей, как говорят, свыше 2½ миллионов рублей. Дела с хлопком, так трагически разыгрывающиеся теперь здесь, послужили к падению этого дома и, разумеется, еще более повлияли на тяжелую развязку ярмарочного бумажного дела. Значительная часть бухарского и персидского хлопка отправлена отсюда в Москву, а другая часть начинает продаваться или, вернее, покупаться, ибо продавцы решительно бессильны и безмолвны, по 8 и 8¼ рублей. И то, фабриканты покупают его очень осторожно в незначительных партиях, предвидя дальнейшие понижения цен и приберегая капиталы к тому времени, когда в октябре будет известно об урожае американского хлопка.

Как мы сказали, есть причины весьма глубокие и весьма сложные, влияющие на тот или другой исход ярмарки, но есть и причины до наивности простые: так, без всякого сомнения, одна из главных причин плохой развязки нынешней ярмарки есть слишком значительный привоз товаров, по крайней мере многих из них, и именно тех, на которые в прошлом году цены были хорошие и спросы значительные; по мануфактурным товарам это заметно в особенности: известные сорты бумажного или льняного товара в прошлом году были отлично проданы, и вот фабриканты явились на нынешнюю ярмарку с двойным количеством этих товаров, а как только двойное количество их было констатировано, так тотчас же цены на них упали значительно, и фабриканты продают в убыток тот именно товар, которого навезли всего более и рассчитывали продать всего лучше. Фабриканты, сколько кажется, недостаточно принимают в соображение то, что торговцам хорошо известно, что круг, в котором двигаются потребности на товары, расширяется весьма мало, а в нем изменяются только потребности на известные виды товара, и что, следовательно, гораздо вероятнее тот товар продается лучше, на который в прошлую ярмарку спрос был незначителен.

Объехавши в 1861—62 годах всю Северную Персию и испытав на себе многие лишения и невзгоды, я с самым спокойным духом смотрел на предстоявшую мне поездку в Туркестанский край. Эта поездка казалась мне даже до известной степени комфортабельною, потому что не предвиделось тысячеверстных переездов верхом на лошади, — тогда уже газеты прокричали об открытии почтового сообщения самого Ташкента с Оренбургом . А сиденье в экипаже — даже в почтовой телеге — умеет оценить только тот, кто от зари до зари, не выправляя ног, трясся на поганом азиатском седле изо дня в день в течение целого года. Конечно, караванное странствование на верблюде завлекательнее тем, что дает более пищи для наблюдения; однако, если бы Пальгреву или Вамбери предложили выбор между верблюдом и почтовой тройкой, то едва ли бы они долго задумывались в отдаче предпочтения последней, хотя также далеко не комфортабельной езде. <…>

В Оренбург я приехал 20 февраля и должен был там прожить два-три дня, для получения подорожной до Ташкента и починки возка. Заходя по делам в разные штабы и канцелярии и обедая у оренбургского Дюсо — Антона Каретникова — я приобрел много случайных знакомых. Их прежде всего обуяла зависть, что я еду без них в этот обетованный край повышений и отличий, а потом, в успокоение себя, они стали описывать мне самыми черными красками те лишения и опасности, какие ждут меня в дороге. Кто ссылался на собственный опыт, а кто — на показания своих братьев, племянников, сыновей и другой родни.

— Не завидуем, не завидуем вам, — говорили одни, как будто угадывая мое подозрение, которого в то время, впрочем, во мне вовсе еще не зарождалось, — что едете в степь, натерпитесь и муки, и горя. Станции плохо устроены, лошади заморены постоянными курьерами, а верблюды передохли от мороза, — такая уж нынче зима. Вот сын мне писал, — только что на днях получил письмо, — просто беда! На одной станции ему довелось прожить в юрте целую неделю одному-одинешеньку. Мороз сорок градусов, ямщики разбежались, — что им за дело, киргизятине этой? у сына ни дров, ни еды; чуть не умер. На седьмой день, как потеплело, так они уж и вернулись из аула на станцию. Ну, что тут поделаешь с ними? жаловался коменданту потом — обещали взыскать — да сыну-то легче ли от этого, спрашиваю?

— Это так, это бывает, — подтверждали другие, — и особенно затруднительно насчет продовольствия. У вас, положим, есть и чай, и сахар, тепленького хочется, а тут ни уголька, ни лучины, да, пожалуй, и спичек-то на другой станции не найдете. На сухоядении-то далеко не отъедешь. Напичкаешься колбасами да сыром, пить захочется: жара, а воды ни капли на сто верст кругом — ведь вот что значит степь! Положим, теперь снегом можно жажду утолить; да ведь от этого и жаба, и грипп, и всякая другая гадость может пристать, и не развяжешься потом. Есть ли у вас самовар или чайник медный? советовал бы завести, да тоже всенепременно нужно иметь при себе запас — хоть небольшой, от форта до форта — углей и лучины.

— Вы запаситесь-ка бульоном, у Скворцова есть. Да заморозьте несколько сот пельменей, это, я вам скажу, драгоценная вещь, — говорил новый советник. — Благодарить меня будете, право. Щи замороженные тоже недурно. Дров не надо, а возьмите спирту, на спирту лучше. Верьте мне, — по опыту говорю: я степь всю знаю, всю ее исходил, на Усть-Урте самом был, Асмантай-Матай знаю, чего ни натерпелся! Да что говорить, — сами увидите, вспомните тогда меня.

Такие или почти такие предостережения меня не очень беспокоили потому, во-первых, что мне приводилось выслушивать подобные же советы перед поездкою за Кавказ и в Персию, и они большею частью оказывались на деле преувеличенными, а во-вторых, сбираясь ехать в Туркестанский край, я готовился ко всему; и на другой день я еще с большим хладнокровием выслушивал новые ужасы от новых лиц. Меня заверили, например, что неудивительно, если мой казанский возок не выдержит и двух-трех степных переездов, потому что «узкоглазые азиаты» не умеют обходиться с экипажами, что лошади впрягаются невыезженные, все разнесут вдребезги, а починять в степи некому, да ничего и не найдешь на станции: ни веревки, ни гвоздя, ни куска дерева, ни топора, ни пилы. Это последнее обстоятельство я принял к сведению и поторопился завести себе гвозди, веревки, пилу, топор, молоток, долото, бурав, терпуг и пр. Да, кстати, запасся и всякою съедобною штукою — одного белого хлеба я купил на четыре рубля, на том основании, что один из знакомых весьма энергически доказывал, что «эти скоты киргизы и хлеба-то во всю жизнь в глаза не видали да и понятия о нем не имеют; а в фортах, кроме солдатских сухарей, ничего и спрашивать не моги — напрасно будет».

Словом, я выезжал из Оренбурга в возке, нагруженном всякою всячиною, как мелочная лавочка: тут были и аптека, и книги, и писчие принадлежности, чай и сахар, всякое копченое, соленое, печеное и вареное. Был и погребец, и чайник медный, и таган железный. Не забыты и дрова, и угли. Было все, чего не доставало Робинзону на необитаемом острове. Знакомые не могли нарадоваться моему послушанию, только один остался недоволен — это был господин, советовавший обзавестись казацкою плетью, затем, дескать, что «кулаки мои устанут ходить по широким скулам, а нагайки куда как вся эта степная шушера боится!»

Первая встреча с киргизами, которых покровительствующий Оренбург величает киргизятиной, узкоглазыми, степной шушерой и т. п., произошла в Орске на степной станции. Здесь две станции — одна трактовая в Уральское войско и в прочие стороны, а другая — в степь. При последней находится особый чиновник, выдающий едущему в степь офицерству свидетельства о дне проезда на тот конец, что с этого дня каждому воинскому чину идет особое степное продовольствие сверх жалованья. Мне такого свидетельства не полагалось, но обязательный степной пристав все-таки зашел на станцию, узнав о проезжающем, и я, пользуясь его словоохотливостью, стал проверять рассказы оренбуржцев о трудности предстоящего мне странствования. Показания его во многом расходились, — он не имел такого зловещего взгляда на нацию, с которою «возится уже третий десяток»; напротив, мне показалось, что он отчасти, пожалуй, даже пристрастен к киргизам. В его глазах, это народ до геройства честный, самолюбивый, ребячески наивный и забитый вследствие постоянных смут в степи, когда доставалось и правому, и виноватому и от русских, и от бунтовщиков, как всегда и везде бывает. Он даже снисходительно отнесся к их неопрятности и нечистоплотности.

b-52-club.ru